Ее разум был на грани реального восприятия жизни, мысли не хотели выстраиваться по порядку. Они представлялись ей клубком переплетенных нитей, который она никогда не распутает. Она вспомнила голос Колина, мягкий и одновременно настойчивый: "Это делается не против тебя, а для тебя". В тот момент она вся замерла, пораженная мыслью, что этот акт, который она смутно воспринимала лишь как эгоистичный, может совершаться и как акт пожертвования, как дар. Но он не дал ей времени на размышления. Он закрыл губами ее рот, и мощный его толчок снова глубоко проник в нее. Она удерживала его изо всех сил, не желая отпускать ни на секунду. Ее груди отзывались на малейшее его прикосновение, и она выгибалась изо всех сил, чтобы продлить касание и трение их тел. Жар, разрастающийся между их телами, искорками пробежал по ее рукам и ногам, и она замерла, втягивая в себя воздух, когда Колин обхватил ее всю руками и сжал, желая, кажется, раствориться в ней совсем. Она вся напряглась и, чувствуя, как в ней назревает смутное желание выразить в крике свой восторг, попыталась сдержать вопль наслаждения. Колин поймал губами ее сосок и нежно потянул его. И она исторгнула из себя этот крик. Он был вполне удовлетворен ее капитуляцией. Его движения убыстрились, а ритм ее тела быстро привел его к краю возбуждения. Он зарылся лицом ей в шею и ощутил аромат ее волос и кожи. Когда он попытался сдвинуться и освободить ее от тяжести своего тела, она остановила его и удержала в своих объятиях еще на несколько мгновений. Они не произнесли ни слова. Они лежали и слушали, как успокаивается биение их сердец и затихает дыхание. Раздался шелест ткани: Мерседес закуталась в простыню. В комнате не было никаких других звуков, и тишина приобрела особый вес и уют, будто их накрыли еще одним одеялом. Потом Колин заснул. А Мерседес спать не могла.